До окончания срока Атамбаева
осталось

Год истории

Продолжение. Начало в №№17-27.
Отовсюду появлялись слухи, что если в тюрьме станет больше пленных, то нас переведут в концлагерь. Я тогда подумывал, что лучше бы как-нибудь убежать, чем снова попасть в такое место. Но убежать отсюда было невозможно, тюрьму окружала ограда высотой около трех метров. Нужно было искать другую возможность освобождения. 12 декабря на работу вывели около ста пленников. Мы ремонтировали каменные дороги, по которой ездили немецкие танки и разрушили их. Я ходил с мыслью, что первый раз сбежал из лагеря в Вильно, а теперь надо бежать отсюда. Полицаи, которые нас пригоняли на работу, спасаясь от холода, разжигали костер и грелись у огня. Я увидел, как один из наших нес хлеб, и на мой вопрос, где он его взял, ответил, что хлеб ему дали евреи, которые тоже ремонтировали дороги. Вот тогда-то я увидел, что евреев тоже гоняли на эти работы. На их спинах на верхней одежде были наклеены желтые звезды. Я потом узнал, что это, оказывается, звезда Давида. Потихоньку-понемногу, когда охранники стали уходить, мне тоже дали хлеба и молока. Среди белого дня я сказал им, что сейчас убегу. Они мне сказали, мол, давай беги. Я у них спросил: «А вы не скажете про меня?», они ответили, что не скажут. Этот день был туманным. Я добежал до заснеженного леса, и изо всех сил пробежал около двух километров, не чувствуя, за собой погони. Таким образом, я второй раз выбрался на свободу. В маленькой речке текла вода, убегая, я упал в нее, может быть, оттого, что у меня не осталось сил, или так нечаянно случилось.
Оказывается, через несколько метров был мост. Весь промокший и дрожащий, я вылез из воды. В это время один поляк чистил снег во дворе и увидел меня. В Белоруссии были такие печки, на которых готовят кушать. Они эту печку строят, как стену, поверх которой можно лежать и греться. Меня уложили на такую печку, обогрели, дали высохнуть моей одежде и накормили. Хозяева этого дома мне сказали: «Ты не можешь здесь остаться, ведь наше село стоит прямо на дороге. Если бы ты был европейцем, мы бы тебя спрятали, а по тебе же видно, что ты другой национальности и из другой страны. Нас потом накажут. Лучше ты пойди в мусульманскую мечеть, которая находится в Польше через 60 километров отсюда. Может быть, там помогут тебе, так как ты той же религии…»
В течение долгого времени я преодолевал эти 60 километров. Наконец дошел до селения, где жили польские татары. Они меня накормили, признав сыном мусульманина, и сказали: «Ты здесь не можешь жить, мы тоже находимся на дороге. Завтра будет жума-намаз, приходи в мечеть». Когда собирались в мечеть, татарин средних лет принес ведро воды и поставил в сарай, все хорошенько помылись. В мечети было полно народу. Люди заходили в мечеть разутые, а обувь оставляли снаружи. Когда начали читать намаз, я вспомнил свое детство. Это был то ли Орозо айт, то ли Курман айт, мы, тонские, приходили в Корумду в один дом, который построил бай, и в этом доме читали намаз. Я еще мальчиком сидел сзади и слушал наставления муллы о том, что в мире все религиозные люди должны быть честными и совестливыми. И вот через много лет я опять слышу эти же слова в Польше из уст настоятеля мечети.
Татары еще раз мне подсказали, куда идти, показали дорогу. От них я узнал, что война идет где-то под Москвой. Меня переполняло желание каким-нибудь образом добраться до своей части.  Польские татары сообщили мне хорошие вести, сказали добрые слова в напутствие, а дальше я опять начал скитаться. Бродить из села в село, из дома в дом, конечно, было унизительно, однако по  сравнению с концлагерем, это все-таки была  воля.
Самая тяжелая проблема в жизни — проблема голода. Это знает тот, кому довелось такое пережить. Иногда в некоторых домах, стоящих на окраине села, работаешь, делаешь всю домашнюю работу, например, с хозяином дома или с его сыновьями, а потом тебя еще посылают принести из леса дрова.  Я был готов на все, несмотря на то, что снег был по колено, и я, обливаясь потом, зарабатывал свой хлеб тяжким трудом.  От одной этой мысли я был на седьмом небе от счастья и чувствовал себя человеком. Я изо всех сил старался хорошо работать, чтобы понравиться хозяину и, чтобы он не посылал меня ночевать в холодный сарай, а разрешил ночевать в своем доме. Скитаясь и останавливаясь в селениях, я писал письма домой и просил хозяев отправить их после войны. Надеялся, что может быть, когда-нибудь хоть какое-то письмо дойдет до дома.  Ведь человек надеется на лучшее.  Белорусы хорошие люди. Порой, когда они видели, что я тяжело работаю, весь обливаюсь потом и совсем ослаб, некоторые белорусы жалели меня и давали легкую работу. Если я направлялся туда, где были полицаи и немцы, местные жители указывали правильную дорогу, где  немцев и полицаев не было.
Вот так я пришел в село Юровщина в Западной  Белоруссии.  Село окружал лес, жило там, около 40 семей, каждая имела свой домашний скот — корову, лошадь, свиней и баранов. Для животных было заготовлено сено на корм.  Их жизнь мне показалось очень хорошей. Жил там парень по имени Андрей, немного старше меня, у него были дети. «Мы тебя оставим в нашем селе, здесь есть люди, которые лучше меня живут, хозяйства у них покрепче. Дорога тебе предстоит длинная, так что лучше оставайся в нашем селе», —  посоветовал мне Андрей. По вечерам жители этого села собирались в одном доме и вели беседы на разные темы. Они рассказывали о том, что видели и что слышали, собирали информацию. Я был среди них, знакомился с их жизнью. Там были люди, чьи сыновья служили в польской армии, а потом попали в плен к немцам. Видимо они меня пожалели, сказали: «Мы тебя оставим в селе, у нас есть скот, за которым нужно ухаживать. А народ у нас очень хороший, у многих из нас тоже есть дети, которые в плену у немцев или в России, мы их всегда вспоминаем». Так тепло они меня приняли.
Меня привели к человеку по имени Прокопий, который жил в Юровщине лучше других. Прокопий был занят своим хозяйством и не ходил на такие собрания, поскольку был хорошо осведомлен обо всем. Его брат находился в плену у немцев. У Прокопия была жена Агата. Я надолго остался у них жить и научился справляться со всеми делами, был посвящен во все их жизненные проблемы. Сестра Прокопия участвовала в войне 1916 года. Она знала нас, туркестанцев, которые во время войны рыли окопы. «Мы знакомы с вашим населением, видели похожих на тебя людей», — говорила она и смеялась. У Прокопия Сергеевича дом был большой и светлый. Мне поставили скамейку, на нее постелили матрац. Одежда моя всегда была выстиранная и чистая. Я теперь каждый день был сыт. Утром вставал очень рано. Жители выгоняли своих коров на опушку леса, а я их гоню поглубже в лес и там пасу. Так проходили дни. Война продолжалась. В Западной Белоруссии выпускали газету, в которой работали белорусы на немцев. Эту газету приносили в село и раздавали жителям. Через эту газету поступали сведения, где, на каком рубеже проходит война. Вот тогда я научился белорусским песням: «Ни хай тибе белорус». Через хозяев у меня была информация о том, где в данное время шла война, кто побеждает и кто проигрывает. Когда я пас в лесу скот, из прутьев ивы плел большие корзины и раздавал их хозяевам коров, а они взамен мне давали рубашки, ботинки. Живя у белорусов, я убедился, что белорусский народ на своем пути пережил много страданий и унижений, выдержал много мук. Среди них, хотя и не было особо читающих и образованных людей, но некоторые имели немного книг и были более развитыми. Однажды мне принесли роман Тургенева, и я познакомился с его героями. Село, где я жил, находилось рядом с городом Молодечно, и жители оттуда приносили разные вести. По вечерам на собрании они рассказывали, кто куда ходил, что узнал. Говорили, что в Молодечно много частей немецкой армии, они уходят на Запад. Я хоть и не разбирал много их слов, но они вставляли и слова на русском, тогда я понимал, о чем они говорят. Вот как закончилось мое пребывание в Юровщине. Однажды в село пришел карательный отряд немцев, Видимо, для того, чтобы напугать народ, зашли в дом к вдове и, ссылаясь на то, что она вовремя не сдала зерно, сожгли ее дом. Еще одну семью обвинили в том, что она скрывала у себя партизан, и застрелили мужа и жену. Вместе с ними убили еще и двоих русских беглецов, которые скитались по деревням.
Прошло немного времени, и в селе появились люди, называвшие себя партизанами. Двое из них меня знали, так как жили неподалеку.  Один из них назначил себя командиром, а второй был раньше пастухом, пас скот в Юровщине весной и летом. Вместе с ними было еще человек пять. Они пришли ко мне специально. Ружья мне на руки не выдали, посадили в сани, и мы выехали из села, когда наступили сумерки. Хозяева дома, где я жил, дали мне теплую одежду, продукты и проводили меня. Целью партизан было двигаться ночью и дойти до Восточной Белоруссии. В долгой дороге они грабили каждого встречного. Когда запряженные лошади уставали, они их меняли на водку, а по дороге насильно отбирали чужих лошадей, запрягали их в сани и продолжали свой путь. Никто не мог сказать им даже словечко, если кто-либо заикнется, то они способны были сразу же его застрелить.  Они не могли пройти мимо хороших лошадей. На мою долю досталась одна кобыла. По дороге взяли к себе таких, как я, еще человек пять. Через много дней мы добрались до одного селения в Восточной Белоруссии. Там расселились по семьям, полагая, что теперь уже нам ничто не грозило, потому что мы находились среди своего населения. Меня оставили у женщины, у которой была дочь подросток.  Муж этой женщины был на войне. В доме не было мужчины, чтобы помочь по хозяйству, не было даже тележки для перевозки нужных грузов.

Я радовался, что женщина была открытая душой, добрая и человечная, несмотря на тяжелую жизнь. Я решил оставить им свою кобылу, которая стала прихрамывать. Я стал ее кормить овсом, поить водой.  Мать и дочь были несказанно рады, что неожиданно для себя обзавелись кобылой. Когда прощались, женщина и девочка меня обнимали и целовали.

(Продолжение следует).

Продолжение. Начало в №№17-26.

Побег. Избавление от плена

В плену я думал только о побеге. Потихоньку собирал дырявые мешки, всякие тряпочки. Через несколько дней я посоветовался с кыргызами, которые были среди нас, и сказал им, что если не сбежим, то умрем. Среди них был один парень, который принимал участие в финской войне, вот ему я предложил бежать вместе. Тогда другие солдаты кыргызы тоже попросились бежать с нами.  Я был не согласен, потому что если нас будет много, немцы быстро заметят, и мы снова попадем в плен, либо нас убьют. Я высказал свое мнение, что умереть лучше поодиночке, иначе всех нас убьют. Все согласились с моим планом. Меж нами был парень, кыргыз из Кочкорки, он лучше меня разговаривал по-русски и служил тоже дольше, чем я, на один год. Мне он показался бойким. Вот с этим парнем в последние годы я начал связываться. Его родственник пишет в письме, что бежали из лагеря мы вместе. Оказывается, не все пленники немцев попали в советские лагеря и тюрьмы. Я до сих пор никак не могу поверить в то, что этот парень остался живым, не знаю, каким путем он выбрался из плена, и какие обстоятельства ему помогли избежать тюрьмы после войны. Его письма ко мне и мои письма ему хранятся в моих архивах. В будущем, если кто-то заинтересуется судьбой военнопленного, могут познакомиться с ними, и надеюсь, извлекут истину.

Итак, когда пошел дождь, мы накрыли колючую проволоку сверху дырявыми мешками и тряпками и выбрались из немецкого плена. Мне кажется, это был конец ноября, начало декабря. Добежав до поля, мы увидели кочаны капусты, наполовину занесенные снегом. Голод заставляет человека есть что угодно! Мы шли, иногда бежали и, не зная усталости, по дороге грызли мерзлую капусту. В темноте увидели перед собой силуэт чего-то большого. Это оказался дом. Мы постучали в окошко, нам никто не ответил. Мы еще раз постучали, тогда к окошку подошел мужчина и спросил:

— Кто вы такие?

Мы шепотом рассказали о том, что сбежали из лагеря и что очень голодны. Он спросил, сколько нас. Мы ответили, что нас двое, и уточнили, далеко ли отсюда лагерь.

— Километра полтора, наверное, будет, — сказал хозяин дома.

— Всего лишь полторы километра? – удивились мы, думая, что далеко ушли от лагеря. А, может быть, мы ходили по кругу, — неизвестно. Хозяин дома, не зажигая лампу, накормил нас хлебом и кислым молоком.

— Если зажечь лампу, охранники лагеря увидят и сразу прибегут сюда. Позади дома дорога, идите по ней прямо, там есть село. Люди в нем хорошие, может быть, они вам помогут, – сказал хозяин дома и отправил нас.

Когда начало светать, и из труб домов показался дым, мы добрались до дома, который находился на окраине села. В этом доме нас накормили, дали нам  старенькую, гражданскую одежду взамен нашей истрепанной солдатской. Благодарение Богу, мы повстречались с людьми, которые помогли пленным, чем смогли.

Теперь для нас кончились муки плена и начались муки бегства. В зимние холода мы днем прятались в лесу. Мы знали, что так придется скрываться, и что для двух беглецов очень трудно, и опасно каждый раз по ночам пробираться в села, где были немцы, и спрашивать еду у незнакомых поляков и белорусов. Но, несмотря на все трудности, мы, не разлучаясь, очень долго скитались вместе.  Бывали и в тех селах, где не было немцев и полицаев. Помогали крестьянам колоть дрова, выполняли любую домашнюю работу и таким образом двигались на восток. В тех хозяйствах, где мы работали, нас кормили и позволяли переночевать дома, либо в сарае. Хозяин одного дома сказал, что для двоих места мало и, наверное, пожалев меня, потому что я   ослаб, оставил меня у себя дома. А мой кочкорский товарищ пошел работать в другой дом. У того бедного крестьянина, где я остался работать, пятеро или шестеро детей были в лесу. На следующий день он мне говорит:

— Здесь тебе нельзя оставаться, сейчас сюда придут немецкие солдаты и полицаи, увидят тебя и сразу поймут, что ты беглец. Они могут тебя убить.

Я убежал из этого села, добрался до следующего. Мой товарищ не пришел. Оказывается, он в это село пришел позже.  Прошло несколько недель. Я переходил из одного села в другое и по дороге повстречался с немолодым крестьянином по имени Стефан. Он немного хромал на одну ногу, но, несмотря на это, был очень хозяйственным и работящим мужчиной приятной внешности. Их единственного сына отправили в ссылку в Сибирь и жили они только вдвоем с женой. Так я остался у Стефана. Каждый день нарублю дров и сложу по порядку на место, где мне покажут, ухаживаю за скотом, мелко крошу сено, кормлю и пою животных. Так проходили мои дни. Как я работаю, нравилось Стефану, но не нравилось его жене. Стефан жалел меня. По ночам, когда я спал в сарае на сеновале, он приносил теплое одеяло, чтобы я укрылся. Вслед за ним тут же заходила его жена и вырывала из его рук одеяло, говоря, что оно наберет от меня вшей.  Когда дает еду, снова унижает меня и сажает у порога дома. Сами едят мясо, пьют чай, а мне дают картошку с водой. А я и этим был доволен. Понимал, что из-за проклятой жизни придется терпеть всякие унижения. Я когда-то читал в кыргызских эпосах, что плен означает унижение. И теперь представлял себе героя эпоса Эр-Тоштук, как он, попав, в подземелье, терпел голод и унижения.
Сын хозяина, наверное, был того же возраста, что и я. В 1939 году, когда Россия и фашистская Германия разделили Польшу на две части, он попал в плен  в Советском Союзе и написал письмо из какой-то местности в Сибири. Когда жена Стефана меня унижала, он останавливал ее со словами:

— Ты несправедливо делаешь. Твой сын тоже в плену, в Сибири.  Что бы ты сказала, если бы к твоему сыну было такое же отношение?  Но жена все делала  по-своему.  Какая же она суровая, эта жизнь, я и здесь видел такую же. Это были дни, когда копали картошку. Несколько десятков  немецких самолетов пролетели над нами. Жена Стефана посмотрела на меня и говорит:
— Эй, красноармеец, эй коммунист, эй азиат, сегодня твою Москву разрушат! Стефан молчал. Поляки обзывали нас, называли так: коммунисты, комсомольцы, большевики и холера. Вы же знаете, что холера — название самой плохой болезни. И когда тебя так обзывают, ты чувствуешь себя человеком самого последнего сорта.

Так прошло много времени. Женщинам, к которым я нанимался, рассказывал, что я весь грязный, что не могу по ночам спать из-за вшей, которыми кишела моя одежда, и что очень сильно боюсь жены Стефана. Тогда одна полячка сказала мне:

— Ты мне из леса принеси дров, а я натоплю баню, ты искупаешься. Твою рубашку прокипячу, и ты избавишься от вшей. Так эта женщина мне помогла. Вот видите, какие разные характеры бывают у людей. В этом селе я подружился со многими, и все они меня хорошо знали. И вот однажды житель этого села сказал:

— Сынок, если ты будешь вот так ходить, кто-нибудь да выдаст тебя полицаям, поэтому лучше уходи отсюда, пока не поздно.

Я простился с сельчанами, и каждый давал мне какие-то продукты, и каждый говорил, чтобы я иногда приходил к ним переночевать. Мы простились, и они мне примерно подсказали, в каких селах нет полицаев и немцев.  Была середина ноября. Я скитался из одного села в другое. До наступления темноты прятался в лесу. Однажды вышел из леса, было темно. Я услышал голоса людей, ехавших впереди на бричке. Когда они подъехали ближе, я услышал, как кто-то из них крикнул: «Стой!». Я услышал этот крик, и у меня сердце упало. Я был вынужден остановиться, так как в бричке сидели полицаи с автоматом. Они меня поймали и допрашивали. Я рассказал им, что сбежал из лагеря. Они спросили меня, почему я это сделал. Я сказал им правду, что сбежал оттуда  из-за голода. Тогда полицаи поговорили отдельно, потом позвонили в комендатуру, и дальше на бричке куда-то поехали втроем — я, молодой полицай и старик.

– Куда вы меня везете? — спросил я.

– Есть такой маленький город Ошмуяна, мы везем тебя туда. Не бойся, там пленных мало, там дают еду и работу, — сказал молодой полицай.

Я подумал, что лучше зимой быть в теплой тюрьме, чем прятаться в холодных сараях. Другое дело, если сбежишь из плена весной, можешь скрываться и ночевать в кустах. Когда мы проезжали через село, я спросил у молодого полицая, можно ли мне зайти в дома сельчан и собрать хлебушек. Он согласился и велел старику остановить бричку. В течение 15 минут я обошел несколько домов и собрал приблизительно килограмм мяса и около десяти килограммов хлеба. Я взял продукты, сказал всем людям, которые дали мне еду, слова благодарности, повторял их снова и снова. Пришел назад и сел в бричку. Вечером мы добрались до городка Ошмуяна, и молодой полицай зашел в комендатуру и сам ответил на вопросы, которые задавал мне, когда меня поймал. Взял оттуда справку о том, что сдал в комендатуру пленного, и вышел.

Меня привели в тюрьму, где стены были сделаны из камня. Перед тем, как завести в камеру, они обыскали меня и проверили хлеб, который я собрал у жителей. Каждую булку разломали пополам и прокололи в разных местах, искали, не спрятано ли там что-нибудь запрещенное. В камере было десять человек, все они были пойманы во время бегства. После того, как они кончили засыпать меня вопросами, откуда я бежал и как был пойман, сокамерники стали рассуждать, как можно было бы убежать из плена. Я сожалел и раскаивался, думая, что как только услышал звук подъезжающей брички, надо было быстро бежать в лес. А потом успокаивал сам себя мыслями, зачем сейчас сожалеть и какая польза от этого. Главное —  лишь бы не застрелили, а остальное увидим, что Бог даст. Так, сам себя, подбадривая, раздал всем пленным хлеб и мясо, которые принес с собой. Вечером с работы пришли еще пять человек, так в одной камере нас стало полтора десятка. По сравнению с лагерем, здесь было гораздо лучше. Неплохо кормили, дважды в неделю водили в баню. В свободное время мы играли в домино. Кто приходил с работы, приносили хлеб, мы делили его и ели. Пленных, которые оставались в камерах, выводили на прогулку каждый день по полчаса.

(Продолжение следует).

Продолжение. Начало в №№17-25.

Немцы стреляли из пулеметов, пули задевали по моей шинели и лопате. Я не смог найти не только свой взвод, но и свой батальон. Полк свой я отыскал, но другой батальон, и мне пришлось с ним перебираться через реку Неман. Я сам хорошо не умел плавать, здесь было опасно, так как нам пришлось пересекать течение в очень бурном месте. Солдаты других батальонов перетаскивали на конях снаряды и были по колено в воде. Тогда многие переплыли. Были и такие, кому не удалось переплыть, и они утонули. Я услышал один разговор, как командир, коммунист жаловался своему батальонному командиру: «Я не умею плавать, у меня в кармане партийный билет, он намокнет». А его собеседник выматерился и сказал: «К черту твой партийный билет!..»

Услышав такие слова, я медленно пошел по берегу реки и увидел литовца, который плыл на лодке. Позвал его и попросил взять меня в лодку, но он отказался. У меня в руках было оружие, автомат ППШ с 72 патронами, я начал стрелять в разные стороны, и только тогда лодочник перевез меня на другую сторону реки.

На этом берегу я нашел свой батальон. И с ним мы шли не на восток, а убегали на северо-восток. Вот таким образом до конца августа я участвовал в войне. В те дни я не видел ни одного советского танка и ни одного советского самолета. В чем крылась причина такой беспорядочной ситуации, никто не знал.  Когда мы служили в армии, нас учили атаковать врага. Трагедия Красной Армии состояла в том, что солдат не учили, как нужно правильно отступать. Поэтому, когда мы отступали назад, в такой неразберихе никто не знал, кто кем руководит, кто над кем командир, куда мы идем, с кем и как нам надо воевать. Никто не мог взять на себя ответственность и продумать тактику отступления. Никому это и в голову не пришло. Я видел тогда, сколько человек погибло под градом немецких пуль.

Так отступая, через несколько дней мы дошли до окрестностей Кёнигсберга (ныне Калининград). Несколько солдат зашли в один дом, а там хозяйка лет 30 сказала нам, двадцатилетним парням: «Вы глупцы, зачем вы воюете? Какое добро вы видели от коммунистов? Вы что воюете для их блага, что ли?»  Вот так она нас ругала, даже крыла матом. Мы с этой женщиной поделились продуктами, которые удалось сберечь, разогрели себе поесть и продолжили свой путь на северо-восток. Был у нас тогда комиссар полка Луговой, он собрал нас и сказал, чтобы мы пока воевали тем оружием, которое есть у нас, так как нас не могут вооружить так, как положено на войне. Дней через 5-6 мы нашли командира нашего полка, к нему нас привел комиссар Луговой. Мы поднялись на холм, выкопали окопы и начали стрелять по немцам. А немцы ничего, не опасаясь, двигались вперед — кто верхом, кто пешком, кто на танках. Наши пулеметы не могли стрелять на большое расстояние. Я все время стрелял, но я не знаю, достигали мои выстрелы врага или нет, но не видел ни одного упавшего немца. Вот в одном этом сражении от нашего полка осталось не больше 50 человек. Командиров батальонов не было.

Командир полка прислал за мной своего адъютанта, чтобы узнать мое имя и фамилию. Я ответил: «Кожомбердиев Кудайберген – курсант курсов младших командиров батальона». Полковник мне приказал: «Товарищ Кожомбердиев, вы будете руководить батальоном, сейчас подойдут немцы, ведите всех в атаку!» Я начал всех призывать к бою с криком: «В атаку!». Солдаты выбежали из окопа с призывами: «За Сталина! За Родину вперед!».  В это время, я помню, один солдат из нашего батальона, то ли татарин, то ли башкир, ему было тогда где-то под 40 лет, бежит в атаку за мной и кричит мне: «Лучше бы ты призывал: «За колхозы!». Конечно, значение его слов я понял гораздо позже. В этом сражении мы с командиром Луговым, отступая назад, забежали в лес. А немцы без опасений спокойно шли вперед – за нами. Нам дали приказ отступать. 10 человек вместе с комиссаром Луговым спрятались за кустами. Когда мы лежали в кустарнике, видели, как мимо нас проезжали на мотоциклах немецкие солдаты. Теперь мы уже не знали, что нам делать, как нам поступить, куда нам идти.  У комиссара полка Лугового был чемодан, который он всегда вез рядом с собой на телеге, запряженной лошадьми.  Я увидел, как комиссар из этого чемодана вытащил знамя нашего полка и ушел от нас вглубь леса, объяснив, что ему нужно сходить в туалет. Я проследил за ним, смотрел, что он делает. А он взял знамя полка, снял свою гимнастерку и обернул себя этим знаменем. Тогда я понял, что это значит. Когда я учился на армейских курсах, нам объясняли, что, если уничтожат знамя, это значит, что нет армейского полка.
Мы немного подождали комиссара, но он не пришел. Немецкие мотоциклисты проезжали мимо нас, тарахтя на своих мотоциклах. Я не знал, куда подевался командир полка, потому что видел только, как он обвязался знаменем и скрылся. Я думал тогда, что нашему полку пришел конец. А продукты питания давно уже закончились…

Адские мучения плена

Мы в поисках пищи вышли из леса и зашли в одно село. Там нас поймали фашисты, так мы попали в плен. Нас окружили солдаты в зеленой форме. Оказывается, это были испанцы из «Зеленой дивизии», потом они передали нас немцам. Немцы привели нас в какой-то сарай и затолкали туда. До вечера он заполнился пленными. По ночам нам было нечем укрыться, всю верхнюю одежду потеряли в первых же боях. Безжалостный холод, проникавший из-под кровли сарая, пронизывал до костей, вечером нас трясло от холода. Все пленные в лагере были худыми, а некоторые даже не могли ходить. Вероятно, это оттого, что все много дней голодными отступали назад, да и в лагере был острый недостаток пищи. Чтобы получить еду, рано утром вставали в очередь, держа в руках свою посуду. Из-за того, что людей много, наша очередь доходила только к обеду. С каждым днем жизнь становилась тяжелее. Людей в лагере становилось все больше и больше. Если только заикнешься о том, что не хватает еды, тебя начинают избивать. Среди нас появились люди, которые говорили на немецком языке. Они начали бить нас немецкими плетьми. Унижали нас хуже, чем немцы, но избивали нас не хуже, чем те.  Одним словом, ежедневно мы слышали только матерщину и получали побои. Однажды пленных построили по 8 человек и погнали, как гонят скот, в неизвестном направлении. Каждый день нас гнали пешком по 30 километров. Раньше хотя бы каждый день давали горячую воду, а теперь не только горячую воду, но и холодную воду для питья перестали давать. Тех, кто, обессилев, не мог ходить и отставал, расстреливали на месте. Так мы шли около 10 дней, а потом оказались в Латвии.

Было очень холодно. Если бы по ночам два солдата, кыргыза, у которых сохранились шинели, не взяли бы меня к себе в середину, один Бог знает, остался бы я в живых, или нет. Нас держали в казарме, которая находилась в поле. А за пищей нас гоняли далеко, километров за пять.  Потом построят нас, заставят ждать до посинения, и только потом дают утолить голод и снова гонят в казарму. Если по дороге назад на картофельном поле удавалось вырвать одну-две замерзших картофелины со стеблем, мы радовались так, будто нас осчастливили. Чтобы испечь эту картошку, по пути высматривали и подбирали щепки. Если нечаянно кто-то выйдет из строя и начнет выдергивать картошку или отщипывать дровишки, его тут же расстреливают. Да, не описать все муки плена!  А сколько было таких дней, когда немецкий солдат застрелит собаку, и она, раненая, но еще живая, скулит и бежит в сторону людей, а мы тут же набрасываемся на нее! Как-то раз один из сотни пленных, набросившихся на собаку, кыргызский парень из Тона, сумел вырвать собачью ногу. Потом мы опалили эту ногу, сварили из нее суп, и несколько человек с наслаждением его пили.

Голод лишает человека чести и заставляет терять совесть. На крыше казармы сидели немецкие солдаты, однажды они кинули нам сверху хлеб. Пленники начали толкать друг друга, чтобы поймать этот хлеб.  Но он не достигает твоего рта, потому что уже в воздухе его ловит чья-то рука, а другая рука вырывает этот кусок, потом третья рука, четвертая рука… от хлеба не остается даже крошки. Были моменты, когда пленные кидались за упавшим куском, торопясь съесть его вместе с грязью, но и это не получалось, так как другие вырывали его. Немцам зрелище доставляло большое удовольствие, и время от времени они вот так кидали нам хлеб, веселясь и издеваясь над нами. Когда мы были в лагере под Вильно, из-за голода и чтобы развлечься, мы устраивали соревнования вшей. Собирали вшей, которыми кишели наши рубашки, клали их на белую бумагу, отмечали центр и проводили соревнования, чья вошь быстрее доползет этой черты.

Среди пленных были и наши сородичи казахи, человек шестьдесят. Их держали отдельно от нас, кыргызов. Среди них, наверное, кто-то был грамотным. Потому что я иногда прислушивался и слышал, как кто-то из них рассказывал казахские сказки и легенды. Нас казахские сородичи не считали близкими, хотя я раньше слышал, что казахи родственны нам. Но нет, я не могу их обвинять, поскольку раз уж мы попали на войне в плен к немцам, то каждый думал о себе, искал выход, возможность выжить.  Когда мы были в Вильно, в плен к немцам попали и русские генералы. Им позволяли свободно ходить по улицам, их не содержали в казармах. Я видел высокого генерала, который гулял по тротуару, на мой вопрос, кто это, получил ответ, что, оказывается, это генерал Власов, которого тоже держали в нашем лагере. Позже их куда-то перевели. Куда кого увезли? Об этом знает только один Бог. Нас вывели из казармы и привели в городок Ново-Великий. Там заперли в большом сарае, где раньше держали армейских лошадей. Несколько десятков человек держали внутри, а снаружи сарай был опутан колючей проволокой.

(Продолжение следует).

Продолжение. Начало в №№17-24.

В августе 1940 года я взял отпуск в райкоме комсомола и уехал на летнее пастбище к Турдукан эже. Ее муж пас коней, я ему помогал. Привязывал жеребят, пил кумыс, гулял по горам —  так проходили мои дни. По дороге к пастбищу приходилось видеть реки Жылуу-Суу, Балгарт, воды которых вливаются в реку Нарын, а их истоки начинаются в нашем Тонском районе. Я услышал, что на Жылуу-Суу поэт Жоомарт привез своего друга писателя на лечение. Было известно, что Тенти, дочь Жунушбай агая из нашего села, вышла замуж за Жоомарта.  Вместе с Тенти я учился в одном классе. Она одевалась в мальчуковую одежду, играла с нами в альчики и всех обыгрывала. Тенти была очень красивая и ловкая девушка. А теперь мы узнали, что наша красивая девушка замужем и что она недавно родила. Когда я ехал по дороге и вез кумыс в предгорье, попросил отлить один бурдюк кумыса и отдал его человеку, который ехал в Жылуу-Суу. Попросил передать этот напиток Жоомарту агаю.  В селе Кун-Чыгыш в газете «Кызыл Кыргызстан» я прочитал стихотворение Жоомарта агая под названием «Крылышко беркута». В этом стихотворении были такие строки: «Когда-то давным-давно эти крылья летали в небесах. А вот теперь одно разлучилось со своими сверстниками, с которыми поднималось в небо, лежишь ты, бедное крылышко, на земле и высыхаешь» Вот такие печальные строки про крылья беркута были в этом стихотворении.  Позже, когда по воле судьбы я остался один и попал в плен к немцам, я вспомнил эти стихи Жоомарта агая. В то время я сравнил себя с крылышком беркута, которое с высокого неба упало на землю и осталось совсем одно.

В том году меня призвали в армию. Был сентябрь. Для отправки молодых призывников специально пригоняли трехтонные машины, куда сажали будущих красноармейцев после прохождения военной комиссии и везли их на станцию в Тон. Собрался народ. Это было самым обычным событием —  призывников отправляли в армию. Тогда у нас и в мыслях не было страха по поводу того, что начнется война. Несмотря на это, наши односельчане загородили дорогу машине, на которой мы ехали, и долго нас не пускали. Я хочу выделить один момент и рассказать о нем особо. Есть у меня земляк Салиев Азиз. Так вот он, когда я остался за границей, написал про меня очень плохую статью, что, мол, я уезжал в армию как будто бы с радостью и по собственной воле. Для меня в то время действительно было радостью уехать в армию. Войны нет, отслужить тихо-мирно и возвратиться в родные места было моим долгом.  В тот год в село возвращались солдаты, чей призыв пришелся на 1938 год.  А этот Салиев сам тоже участвовал в войне и лишился глаз. Я очень обижен на него за то, что он написал про меня лживую статью. Его отец был, кажется, учителем начальных классов, я сейчас точно не помню.

Воинский долг отправил меня в далекий путь

На пароходе «Киров» мы приплыли в Рыбачье (теперь Балыкчи). А как из Рыбачье ехали во Фрунзе, совсем забыл. По-моему, нас посадили в грузовые машины. Помню, что, когда мы проезжали через Боомское ущелье, по дороге мы были все окутаны пылью и грязью. По приезде в Бишкек нас начали распределять, кто в какой воинской части будет служить, проверять наше здоровье и объединять по возрасту. Когда я проходил комиссию, мне сказали, что я буду служить в пехотной части. В Бишкек приезжали призывники и из других областей и районов Кыргызстана. Мои друзья, которые учились в Каракольском педагогическом техникуме, не смогли попрощаться с близкими.

Я услышал, как их родители говорили моему отцу: «Кожомберди, ты счастливый, получил благословление сыну у народа и провожаешь его из своего дома. А наши дети уходят в армию из других городов и из других мест, не попрощавшись и не увидевшись с родителями». Когда мы приехали во Фрунзе, узнали, что есть такой генерал, который лишь немного выше среднего роста — генерал Панфилов, военный комиссар Кыргызстана. Мы сели в поезд на станции Пишпек. В каждый вагон погрузили по 20-30 человек. Самого шустрого призывника, который умел говорить, назначали ответственным человеком за вагон. И меня назначили старшиной одного вагона. Нас привезли в город Воронеж, выгрузили с поезда и отправили пешком. В какой-то столовой нас накормили. По дороге на каждой станции мы получали военный паек и горячую воду. Наш эшелон добрался до Литвы за 17 дней. В Каунасе нас разделили на воинские части, переодели в военную форму. Здесь ребят с высшим образованием определили в одну роту. Это были будущие командиры запаса. Я себя внес в список тех, у кого, как и у меня, было образование восемь классов. Меня зачислили курсантом в полк, в котором готовили младших командиров, с этого началась моя воинская служба. Летом перед отъездом в армию я вступил в ряды коммунистической партии. Рекомендательное письмо мне дал в то время второй секретарь райкома Турсунов агай. А вторую рекомендацию дал еще кто-то, я уже не помню. В то время для вступления в партию тебе нужно было получить две рекомендации от людей, у которых был десятилетний стаж членства в рядах коммунистической партии. В армии нас звали «националами», а русские нас звали «азиатами».

Литовское население встретило нас не очень приветливо. Для такой холодной встречи была своя причина. Советский Союз ввел свои войска, ссылаясь на то, что литовский парламент сам сделал такое предложение. СССР присоединил к себе Латвию, Литву, Эстонию — страны на восточном берегу Балтийского моря. Вот в эту страну я и прибыл, как захватчик. В тот год зима была суровая. Я позже слышал жалобы литовцев, что Советский Союз привез в Литву не только своих солдат, но и свои холода. Несмотря на сорокаградусный мороз, нас гоняли на тактические занятия. Когда они проходили в селах, где жило местное население, я интересовался жизнью и бытом крестьян Литвы, поэтому заходил в некоторые дома. Заходишь к ним, в комнатах чисто, тепло и уютно, везде стоят кровати, занавески на окнах открыты, в доме тепло и такая благодать, что мне казалось, жизнь у них счастливая. Когда на улице 40-градусный мороз, и ты после занятий заходишь домой к литовским крестьянам, такое чувство, будто попал в рай. Они не умели говорить по-русски, поэтому мы объяснялись жестами. Когда я приходил, они мне говорили: «Ты не русский тоже, как и мы, другой нации». Жалели меня и давали мне кушать. После занятий я думал, почему Советский Союз нас обманывал, почему нам говорили, что в капиталистических странах много крестьян умирают от голода. В те морозные дни нас назначали патрулировать. Однажды мы услышали, что в другом полку командиров, которые отпрашивались в увольнение, литовские девушки приводили их на берег Немана и топили в реке, а потом тела этих командиров всплывали ниже по течению.  Я тогда думал: «Что это за подлость, мы им дали свободу, делаем только добрые дела, а они так поступают с советскими офицерами».

В те года был такой журнал под названием «У них и у нас». В этом журнале нашу жизнь хвалили, а жизнь этой страны порочили. Хотя я и был гражданином советской страны, я уже в те годы понимал, что нас обманывают.

Я знал, что имя Касыма Тыныстанова очерняли, называли его феодалом, националистом, капиталистом. И всегда думал, что никто не имеет права очернять имена кыргызов, которые, как Касым Тыныстанов, в свое время поняли, что их обманывают и вовремя получили образование. Аалы Токомбаев на каждом собрании очернял имена видных людей нашей республики в 1935 – 1936 годах.  А сейчас я расскажу о том, что произошло со мной в Литве. Было собрание партийного комитета, на нем обсуждали коммуниста Кожомбердиева, то есть меня, за то,  что я интересуюсь жизнью и бытом литовского народа и захожу домой к местным жителям.  О том, что увижу, об их быте рассказываю потом своим сослуживцам. По этой причине меня исключили из рядов коммунистической партии. Моя партийная жизнь длилась недолго, стаж в партии был меньше года. Свой воинский долг я выполнял с честью. Со мной служили ребята, которые, чтобы не выходить на тактические занятия, предпринимали разные уловки. Они специально поднимали температуру тела и сообщали ложную информацию о своем здоровье. Я не мог этого делать. Я дал клятву, что честно выполню свой воинский долг, и я его выполнял.

Через полгода нас отправили в весенние лагеря. Ежедневно на занятиях нас обучали правильным приемам стрельбы, обороны, учили оберегать себя. На учениях стреляли из оружия и пушек, но погибших не было. Волей неволей приходили мысли, что если война будет такой, то не будет никакой опасности, и не столь уж она страшная. Однажды объявили тревогу, якобы началась война. На границе находилась рота солдат, которая рыла окопы. До нашей роты очередь пока не дошла, поэтому мы там еще не были. Мы ожидали, когда подойдет наша очередь, мы пойдем рыть окопы, и обозначим линию границы.

Кровавая война

Затем наступили июньские события 1941 года. Мы стали давать отпор немцам. Вражеские танки проходили через мост на реке Неман. Нас, солдат, сосредоточили на поле и дали приказ стрелять.  Враг наступал. Тогда погиб на поле битвы наш старший сержант по фамилии Белов. Командиром взвода был лейтенант Зубков, он дал мне приказ: «Доберись до Белова ползком и принеси его комсомольский билет!». Я был недалеко от места, где лежал Белов.  Смотрю, он умер и лежит в луже крови. Тогда-то я понял, что до этого наша подготовка к войне была обманом. Вот теперь, думал я, видя первого убитого человека, началась настоящая война. У солдата было два адреса: один адрес дома, второй адрес его воинской части. Мне приказали, чтобы я взял эти два адреса у Белова. Я дополз до него, взял комсомольский билет старшего сержанта и его адреса. Немцы не переставая стреляли в нашу сторону. Я сверху на себя положил тело Белова, и когда полз назад, прикрывался им от выстрелов. Немецкие пули свистели прямо рядом со мной. Бог меня спас тогда от них.  Не знаю, сколько времени я полз, может быть, долго, а может быть, недолго, одним словом, мне казалось, что я полз очень далеко. Смотрю, от нашего взвода уже никого не осталось. Я тогда тихо пополз назад, вылез из ямы и побежал в открытое поле.

(Продолжение следует).

Продолжение.
Начало в №№17-23.

Почет и уважение, оказываемые усопшему, можно оценить по тому, сколько людей собралось на его похороны. Сзади нас шли десятки людей. Значит, моя мама входила в число самых уважаемых людей в селе. Это мысль меня немного утешала. По дороге к нашему шествию присоединялись другие люди. Достигли кладбища около полудня. Многие привязали лошадей гуськом друг за другом к камышам. Кто-то забрал и мою лошадь. Усопшую принесли к могиле. Головой ее уложили в сторону Мекки, священного города мусульман. Последнее прощание. Прочитали Коран, и тело мамы передали дяде Ысаку. Около десяти минут читали погребальную молитву, а потом тело мамы поместили в могилу. По обычаю, когда усопшего кладут в могилу, самыми первыми должны бросить горсть земли в могилу родные и близкие умершего человека. Первому бросить горсть земли велели мне, а после это сделали другие родственники. Мне было видно в отверстие могилы краешек савана, в который была завернута моя мама. Мне казалось, будто она стоит среди нас. Это отверстие закрыли большим пучком жесткой степной травы. В этот момент я громко закричал и заплакал, может быть, от испуга, или оттого, что я навеки прощался с мамой. Многие старались хоть как-то успокоить меня. Не было не плачущих людей! Как говорится в народе: “Умер человек, значит, его надо скорее похоронить”. Мужчины начали быстро лопатами кидать землю, так что могила мамы быстро превратилась в большой холм. Вынутая из могилы земля теперь заняла место сверху на могиле мамы. Люди сели, скрестив и поджав ноги под себя. А мы сели на коленях. Дядя Ысак прочитал Коран. Его молитва была немного короче, чем прежняя. После того, как прозвучали последние слова, люди сели на коней. Сюда мы ехали очень медленно, а теперь все натянули поводья, чтобы быстро доехать. Не доезжая километра до села, вновь впереди едущие люди начали громко плакать и причитать.  Наш дом был полон женщин, кругом я видел много детей. Отец плакал: “ Благородная моя, добросердечная моя!”, а дяди мои, стоя рядом с отцом, причитали: “Кровинушка ты наша!” Поводья моего коня взял кто-то из односельчан и увел его. Время от времени у меня сквозь слезы вырывался крик: “Мамочка моя!”. Я совсем лишился сил. Со всех сторон раздавались шум и гам, в ушах  гудело.  Людям начали раздавать сварившееся мясо, от которого шел пар. После поминального обеда еще раз почитали Коран. Люди дали бата (благославление) и начали расходиться. Многие говорили нам слова соболезнования: «На все Божья воля, крепитесь!”  Некоторые подходили ко мне со словами: “Я тоже, как ты, еще в детстве остался сиротой, а теперь вот вырос. Ничего, и ты вырастешь и окрепнешь”.  Самыми последними уехали мои дяди. Люди, которые нас окружали в эти дни и которые разделяли наше горе, стали постепенно покидать наш дом. И когда они уходили, мной овладело острое чувство сиротства, мне казалось, что я теряю маму во второй раз. Про себя я думал: “Вот что значит остаться без мамы!”
Шли дни. Мое беспокойство, тревога, кажется, все время росли. По утрам и вечерам становилось холодно, наступила осень. Многие стали переселяться с высокогорных пастбищ, спускаться в предгорья. Заканчивалась уборка хлеба, собирали опиум. Наступило время подсчитывать результаты трудового года. Было еще неизвестно, в какой школе я буду учиться. Я закончил единственную четырехклассную школу в Корумду.  В одном классе два года подряд не оставляют. А если оставят, целый год у меня пройдет впустую. В селе Кун-Чыгыш была неполная средняя школа для колхозной молодежи. Поэтому там было общежитие, действовала столовая. Моей целью было попасть в эту школу. Но, к сожалению, меня туда не взяли из-за того, что наше село было к ней близко. Я никогда не опаздывал на уроки, исправно посещал школу. Наша счастливая жизнь без мамы стала печальной. В тот год, когда умерла мама, прибавилась такая напасть, как колхоз. Отец все время пропадал на работе в колхозе, и вся домашняя работа легла на мои плечи.  После уроков я должен был приготовить еду, накормить моих сестренок. Так проходили мои первые горькие сиротские дни.

Не передать словами, как мне это надоело! Собираю в поле солому и на ней готовлю жарму (похлебка из дробленого жареного зерна). Избалованный прежде мальчик, который ничего тяжелого не делал, теперь был обязан выполнять много разной работы.  Я тогда узнал, что это очень трудно – растирать зерно в специальной ступе. Горечь этих черных дней навсегда осталась в моем сердце и памяти, хотя прошло столько времени. К чему только отец меня не приучил! В 12 лет я научился жать, косить сено. Все это потом мне в жизни очень пригодилось, помогло стать человеком. Отец женился на женщине лет тридцати, чтобы мне было легче в домашних делах. Эта женщина, по-моему, была из Жети-Огуза или Каракола. Но, хотя отец и женился, мои домашние обязанности легче не стали. Та же зернотерка, тот же молотильный камень, та же необходимость готовить жарму. Единственное, чего я не знал, так это как доить корову. Ее доила Сонунбу жене, вторая жена отца. Я смешаю толокно с молоком и наемся. Жена отца тоже работала в колхозе. Позже они развелись из-за того, что она не заботилась о нас.

Прошло еще некоторое время.  В нашем селе жила женщина по имени Салипа эне. Раньше она была младшей женой одного богача, которого раскулачили и отправили в ссылку. После этого она жила с родственниками мужа. Бедный мой папа, чтобы облегчить нашу сиротскую жизнь, сделал предложение этой женщине: “Давай жить вместе, помоги вырастить моих детей”. Она согласилась. Когда отец женился во второй раз, моя жизнь полностью изменилась. Я избавился от всех домашних дел. Моей обязанностью было теперь ходить в школу.

После смерти мамы я не успевал делать уроки.  Да что об этом рассказывать, и без того все понятно.  Салипу эне я не смог назвать «эне» потому что она, как говорили в народе, раньше была второй женой богача и мне казалась совсем старенькой. Поэтому я называл ее чон эне, что значит бабушка, хотя она была совсем молодая. Отец начал строить глинобитный дом, это было 1936 году. В начале улицы жило потомство Турумтая, второй был дом Байзака, а третий дом, кажется, был наш, четвертый — Муканбета. Вот так мы и жили, построив дома рядом. Когда мы с отцом строили дом, он посадил возле арыка семь или восемь тополей, он вообще любил сажать деревья.  На выделенной нам земле мы развели огород, вырастили картошку, морковь. Отец еще посадил табак. Через наш двор протекал арык, и мы арычной водой поливали все посадки.

В 1995 году, приехав на празднование 1000-летия Манаса, я увидел тополя, которые мы сами посадили. Я обнимал эти тополя, они доставляли мне и радость, и печаль. Сколько бы человек ни думал, что бы ни делал, но от своей судьбы никуда не сможет уйти. Судьба меня куда только не закидывала!  Мой отец был тружеником, не боялся никакой работы. Когда зимой соседи сидели дома и мерзли, потому что нечем было топить, у нас всегда было тепло. Отец заранее собирал кизяк и щепки. Долгими, зимними днями затопим печь, в доме у нас тепло, и сидим втроем: Салима эне, я и папа. Время от времени к нам приходила сестренка Гулшара. Еще одну мою сестренку Каргадай, родившуюся в 1930 году, взяла на воспитание тетя Турдукан, и она не испытала такой трудной жизни, как наша. Тетя Турдукан вырастила ее в полном достатке. В 1940 году, перед тем, как я должен был идти в армию, мою сестренку Каргадай привезли к нам, чтобы она могла учиться, так как тетя Турдукан с мужем далеко от их села занимались коневодством. Одним словом, постепенно наша семья собиралась…

Отрочество

1936 год. Я учусь в школе. Был у нас учитель по фамилии Сагынтаев, кажется, он тоже из Тонского района. Так вот, однажды он собрал нас, пятерых ребят, которые закончили шестой класс, и повез нас в зоологический, может быть, в зоотехнический техникум, находившийся в Тюпе. Он сказал: «Эта школа, где вы учитесь, никакому ремеслу вас не научит. Наш народ всю жизнь занимался скотоводством, нам больше всего нужны ветеринары и зоотехники». Меня приняли в техникум без экзаменов, так как в том году я учился только на «отлично». Один из мальчиков снова уехал к себе в Тон. А мы, четверо, стали учиться на первом курсе. Из дома время от времени приходили весточки.  Я узнал, что отцу опять тяжело стало заниматься хозяйством, так как тетя Сонунбу —  та, которая взялась растить мою маленькую сестренку, тоже вышла на работу в колхоз.  Мне стало известно, что сестренка Гулшара опять страдает от сиротства. В 1937-ом году я окончил первый курс техникума и приехал назад в Тон, чтобы помочь отцу. После приезда я заботился о сестренке и продолжал учебу в школе. В то время она уже стала средней школой и носила имя Максима Горького. Я пошел в девятый класс. Помню, в тридцатых годах, когда я был вместе с родителями на летнем пастбище, у соседей переписывал только что изданные первые кыргызские книги и вечерами читал их вслух.  В то время в Тон книги привозили редко, купить не купишь. Я читал книги «Курманбек», «Жаныш-Байыш», и когда доходил до печальных мест, все бабушки и дедушки плакали.

Когда учился в Тюпе, я вступил в ряды комсомола. Мои комсомольские документы переслали в Тон.  В районе я просил работу, чтобы хоть немножко помочь отцу, Салипе эне. В то время в Токмаке открылись шестимесячные комсомольские курсы по руководству пионерскими отделами, там собиралась молодежь со всего Кыргызстана. На эти курсы от Тонского района направили меня. Там нас учили тому, как следует руководить школьниками, как их воспитывать. На этих курсах я познакомился с молодежью, приехавшей на учебу из отдаленных районов севера и юга Кыргызстана. Мне было интересно узнать, где и как люди живут, их быт, нравы и обычаи.
После окончания курсов я начал работать в отделе пионеров Тонского райкома комсомола. Тогда райком комсомола и райком партии находились в одном здании. Так как у меня был красивый почерк, меня дополнительно приняли на работу еще и в райком партии в качестве писаря. Я должен был писать секретные документы. Железную дверь секретной комнаты открывал и закрывал лишь первый секретарь райкома. Когда я учился в 6 классе, со мной за одной партой сидел Сабыр Калканов. А теперь уже статьи Сабыра начали появляться в газетах «Пионер Кыргызстана», «Ленинчил жаш». Соперничая с Сабыром, я тоже начал писать статьи, полагая, что у меня получается не хуже.  В 1936 году мою статью под названием «О книгах нет информации» напечатали в газете «Кызыл Кыргызстан». Таким образом, я стал интересоваться
прессой.

В эти годы у нас был председателем сельского совета молодой человек по фамилии Кучубаев. Свою жену Марию с тремя детьми он выгнал из дома и бросил на произвол судьбы. Мы с Сабыром начали про него писать фельетон. Первые строчки придумал я: «Боль Кучубая, и как он любил в молодости Марию», следующие строки сочинил Сабыр, так мы и чередовались. Когда в печати появился этот фельетон, на родственников Кучубая стало оказываться давление со стороны судов, властей.

Они пришли к отцу с требованием: «Запрети своему сыну писать, пусть он не пишет про нашу семью». Но мы писали всю правду, не боялись раскрыть нечестные поступки этого бессовестного человека…

(Продолжение следует).

Продолжение. Начало в №№ 17-22.

Хотя сам ты это мясо не ешь, только глядишь и чувствуешь себя сытым оттого, что его много. Когда дают голову барашка, то сначала всем сидящим рассказывают кто ты такой и какой работой понравился, хвалят тебя и в знак награды вручают голову барашка. Каким образом передо мной собралось очень много мяса, я не знаю. Быстро у меня собралось 12 голов барашков и одна подвздошная кость. Все это завязали в платки, сложили в курджуны и вознесли благодарность Богу. Помыли руки. Пока мы собрались в дорогу, наступил полдень. Подошли к лошадям, связанным поводьями друг с другом. Головы барашков и мясо, которые были в курджуне, несли отец и его друг. Они закинули курджун на спину лошади. В общем шуме трудно разобрать прощальные слова, которыми благодарили провожающих. Сколько рек перешли, сколько холмов переехали, возвращаясь домой! В тот день и еще долго у людей разговоры были только о празднике.

Траурный день

Весна 1932 года. Мы перегоняли дойных овец на летнее пастбище поблизости от села, в котором жила сестра отца Турдукан. А наше село было с другой стороны обширного летнего пастбища. Наш скот, доставшийся от колхоза, пасся вместе с домашними животными наших сватов. Доим овцематок, вместе ухаживаем за другими животными. Я помогаю заботиться о баранах, заменяю кого-либо из отсутствующих. Когда приходит время доить овец, я привязываю своих ягнят, спаривая их по двое веревкой друг с другом за шею. Отец наш на колхозной работе. Приходит иногда, возьмет продуктов и снова уходит. Бедная моя мать очень хотела перекочевать в свое село, поближе к родственникам. Она постоянно просила об этом отца. Видимо, отец не согласился на это предложение, и все осталось по-прежнему. Наступил август. Через месяц я должен пойти в школу. В это время мы обязательно возвращаемся в свое село. Мать, помня об этом, внешне успокоилась. Но по ней было видно, что она чем-то озабочена, чего-то боится и внутри себя переживает из-за того, что не сложилось так, как ей хотелось. Я слышал, как мама несколько раз жаловалась отцу: «Этот ребенок не такой как другие, мне кажется, что он меня достанет», — говорила она. Отец на жалобу матери отвечал грубым криком. Она, тяжело вздохнув, не настаивала больше, молчала. Но неожиданно в отце произошли какие-то перемены, он согласился на мамино предложение. Как получилось, что мой отец, упрямый и жесткий человек, вдруг изменил свое мнение, для меня осталось загадкой, которую я так и не смог разгадать всю жизнь.
В общем, мы решили перекочевать в село, где жили мамины родственники. Две ночи нам пришлось провести в дороге, пока наконец мы достигли цели. В эти дни мама чувствовала себя самой счастливой на свете. Понемногу она перестала делать работу по хозяйству, и все хлопоты легли на мои плечи. Когда сил моих не хватало, на помощь приходили соседские женщины. Одна за другой они заходили в дом и справлялись о здоровье мамы. А мама была всем довольна, в ее глазах светилась радость. Отец, как всегда, уходил на работу. А когда был свободен, забегал домой. В каждый свой приход он готовил необходимые на зиму запасы. Как-то мы собрали всех соседских домашних животных, которых используют в качестве транспортных средств, и приготовились пойти за дровами. Навьючили на волов еловые ветви, пришли домой. У мамы начались схватки. Бедняжка мучилась и не находила себе места, вся покрылась потом. Это оставляло тяжелое впечатление. Чтобы не видеть, как мучается мама, я уходил к животным, но и там не мог спокойно сидеть, снова возвращался в дом. Видя, как мучается мама, отец встревожился и сам стал испытывать страдания. С утра до вечера мы не вспоминали о еде. Мама молилась и металась, не выходя из дома. Около нее сидели несколько бабок знахарок. И вот мы услышали, что мама после всех мучений родила дочку.

Мы были рады этому событию несказанно. Отец постоянно повторял: «Есть Баабедин!» (Это имя покровителя.) Зарезали барана и сделали жентек, угощение по случаю рождения ребенка, раздали его гостям. Открыли топленое масло, которое мама давно собирала на жентек. Чуточку топленого масла положили в рот новорожденной. Собрались все родственники, которые были в селе. Отец был переполнен радостью. Я тоже получил свою долю внимания: отец меня назвал Акжолтоем (приносящим счастье).

Ах, какая досада! Как мы ни радовались, бедняжка моя мать не могла выздороветь. Не вставала, лежала в постели, не в силах даже поднять голову. Иногда теряла память. В доме появилось много знахарей, определяющих болезнь по пульсу. Начали они каждый по-своему объяснять мамину болезнь. И без этих знахарей маме было тяжело, а они вместо помощи только навредили. Мама была в тяжелом состоянии, она требовала позвать к себе знахаря, к которому она раньше обращалась и которому доверяла. К сожалению, знахарь, который так нужен был нам в этот момент, находился далеко от села, и за ним отправили человека. Пока его нашли, безжалостная смерть забрала мою любимую маму. Врачей в то время в нашем селе не было.

Прошло 7 дней после рождения ребенка. Я делал какую-то работу во дворе. И вдруг из дома стали выносить посуду, постель и одеяло. У меня сердце дрогнуло. Я увидел слезы на глазах отца и начал громко плакать. Откуда не возьмись, у меня в руках очутился посох. Стою перед домом и горько плачу. Вскоре со всех сторон быстро стали подходить люди, с громким плачем они собирались возле дома. Кто-то из них повторял: «Пошлите весточку ее родне». Так и сделали, отправили известие моим дядям по маминой линии, жившим за 50 километров от нас. Они приехали верхом на лошадях только на второй день. К моим рыданиям по маме присоединился и печальный плач ее братьев: «Бир боорум!» (Кровиночка ты наша!) Все плакали, и мужчины, и женщины. У меня все горело внутри – наверное, оттого, что мама умерла и что было пролито так много слез. Этот день до сих пор стоит в моей памяти. Мне не показали умершую маму.
Новорожденной девочке через два дня после рождения дали имя родственники, которые в 1916 году участвовали в восстании против русского царя. Сами они бежали в Китай, там пережили много трудностей. И вот в Китае в один из таких тяжелых дней им не дала умереть от голода и холода кыргызская семья, жившая на китайской земле. В этой семье была дочь по имени Гулшара. В честь нее и дали имя новорожденной — Гулшара. Маленькая сестренка с каждым днем понемножку росла, хотя и не кормилась материнской грудью. У отца был младший брат Муканбет, у которого жена незадолго до нашей беды родила ребенка, но он умер. Вот у этой нашей тети молоко еще не пропало, они согласились взять Гулшару к себе, чтобы кормить грудью. Нас было в семье 8 детей.

Я пошел в школу в 1928 году. На следующий год одна из моих сестренок — то ли Бейшекан, то ли Дүйшөкан, не помню точно которая из двух, вслед за мной пошла учиться. А уже в 1930 году мы ходили в школу втроем. Еще при жизни мамы Кантике на лице у нее осталось после болезни небольшое красное пятно. Ростом мама была с отца, волосы у нее были длинные и черные. И вот за какой-то год все мои пять сестренок умерли одна за другой. Всех унесла болезнь под названием “кызылча”, корь. Не было в то время врачей, только знахари из народа приходили и лечили всякими заговорами и заклинаниями. Бедняжки девочки не перенесли болезнь, умерли, а я выдержал и остался живой. Одна из пяти моих сестренок была на воспитании у любимой папиной сестры Турдукан. Она тоже умерла в тот год, как и другие сестры. За этот год поседели у мамы черные волосы…

Вновь и вновь я вспоминаю траурные дни. Хотя мама не поддавалась старости, видимо, печаль и заботы одолели ее. А тут еще последние тяжелые роды. В нашем селе был человек по имени Жунушбай, ровесник папы. Он всегда шутил: “Эй, Кожоке, богаче, чем ты человека не найти, смотри какие у тебя девочки красивые, одна краше другой”. И вот этих красавиц девочек не стало… На поминках мамы зарезали корову. Прочитали молитву перед погребением. Всю ночь два муллы перед умершей мамой читали молитву. Мы время от времени носили им кушать. У меня в руках был посох. Меня поддерживал самый младший мой дядя Чойтоной. Мы не спали, а люди все время приходили в наш дом, говорили слова соболезнования, давали советы. В такие моменты мама стояла перед глазами, как живая, и мысли, что я остался сиротой, заставляли меня плакать. Обнимаю дядю Ысака и горько плачу, и он тоже горько плачет, разлучившись с любимой сестрой. Видя нас, другие люди тоже не могут сдержать слез. А те, у кого нет детей, подходят и говорят: ”Когда мы умрем, кто нас будет вот так оплакивать?”

Смерть мамы была для нашей семьи особенно тяжелым горем, хотя до этого умерли наши девочки. Если возможно было бы оживить человека, оплакивая его, то бедняжка моя мама попросила бы оживить своих девочек. Но это невозможно. Девочки, умершие раньше времени, забрали у мамы жизненные силы. Может быть, эти страдания и привели маму на дорогу, по которой ушли ее дочери, и по которой нельзя вернуться назад. В ту комнату, где лежала покойница, посреди ночи завели еще одного муллу. Они хором читали молитву вслух. Мой дядя Ысак был знаменитым муллой, но его не пустили читать молитву, так как молитва от близкого человека не действует. Молитвы же, которые без передышки и без устали читали муллы, произвели на меня какое-то особое впечатление. Когда один из них подошел ко мне, я спросил у него, почему они без конца читают молитвы, но не устают. Он ответил мне так: ”Сынок,весь этот мир: все живое, воду, землю, горы — сотворил нам Всевышний. Кто будет твердо верить в Бога, Бог возьмет все терпение и неутомимость на себя».

Эти слова вдохновили меня, укрепили мои чувства и веру в Бога. Ко мне тогда пришла мысль стать муллой, быть неутомимым и достичь благодарности, как они. Рассвело. Собрались все мужчины со стороны родственников. Старейшины и знающие сельчане начали совещаться. Они решили, где похоронить мою маму, и отправили людей копать могилу. Это место находилось на очень большом расстоянии. Называлось оно Корумду, где мы когда-то давно жили, там было кладбище с крепкой глинобитной оградой. Кого только ни приняли в свои объятия эти несколько километров черной земли, каких только оградок там не было! Вот на этом кладбище мы и собирались похоронить мою маму. Многие мужчины ехали туда верхом на конях, другие добирались пешком. Дорога шла по склону горы. Мамин прах решили везли на нашем вороном коне, которого мы сами вырастили из маленького жеребенка. Сначала на коня посадили меня, сказав, что я легко сижу на нем, укрепили доску, на которую уложили мамино тело, и сказали, чтобы я держал доску. Наш гнедой конь шел медленно, как будто говорил: “Выполню я свой долг, никому свою тайну не раскрою.”

Когда везут усопшего, никто впереди не должен ехать или идти. Это старинный обычай. Самые близкие идут сзади и горюют. Дорога никак не кончается, хотя и выехали очень рано. Как говорится в народе:”Как почитают хорошего человека, узнают, когда он умрет.”

(Продолжение следует).

Начало в №№ 17-21.

С каждым годом заботы прибавлялись. Мои будущие тесть и теща иногда стали приезжать к нам в гости. Причем, без приглашения. Где бы я ни был, мне всегда давали знать, когда они посещали нас. Я всегда прятался, так как сторонился их. Надеялся избежать встречи, лишь бы не подвергаться их испытаниям. В эти дни у меня даже аппетит пропадал, я вовремя не ел. Мечтал уехать на несколько дней к тете, сестре отца. Там я от души мог играть, и на душе становилось легче. У тети не было такой бесконечной работы, возникавшей одна за другой, как у нас дома. В последнее время моя спокойная жизнь нарушилась. Несмотря на то, что я был еще мальчик, в селе девушки и парни, а порой и невестки, поддразнивали меня, называя «зятем», «женихом». Когда я слышал эти слова, мои щеки пылали от стыда. Я не находил слов, чтобы перечить старшим, у меня не было сил даже возразить им. «Невесту» свою я до сих пор не видел. Какая она девушка, знаю только по рассказам моих друзей. Ее описывали мне каждый по-разному. Некоторые говорили, что она красива, умна, мудра, а другие говорили, что характер у нее не очень и совсем негодные некоторые привычки.

Как сестра « хирург» спасла мне жизнь

Хотя прошло много лет, но перед глазами стоит один эпизод, который помню, как сейчас. Всю ночь не могу заснуть. Весь мой организм как будто подчиняется только одному пальцу на ноге, потому что вся моя боль сосредоточилась в нем. Сильная ноющая боль. Никто не может сказать, что это за болезнь, нет человека, который понял бы, в чем дело. Палец мой с каждым днем опухает и увеличивается, меня мучает нестерпимая боль. Мы не один раз обошли все наше село, но не нашли лекаря, способного избавить меня от мучений. Некоторые люди приходили, читали надо мной молитвы с просьбой об исцелении и уходили. Как и мои родители, я ждал от них помощи, надеясь, что они меня вылечат. От усталости и боли у меня закрывались глаза, и лишь тогда ненадолго я забывался.

Помню, что у нашего дома стали собираться люди. Появилась и младшая сестра отца, которая жила далеко от нас. Дорога от ее села до нашего занимала целый день. Эта моя тетя, услышав, что у нас что-то случилось, все на свете бросила и прибежала к нам. Узнав о том, что я болею, она велела зарезать одного барана, и, взвалив его на коня, отправилась к нам. Если она что-то решила, то велела делать все, что необходимо, и мужу, и односельчанам. Всеми руководила и распоряжалась эта наша родственница. С одной стороны, ее уважали за ее справедливость, но с другой стороны, побаивались ее властного характера. Она ни за что не отдала бы чужому, то, что добывали своим трудом. Когда приходила эта наша сестра, в нашем доме всегда были праздник и пиршество. Когда она у нас, мы, дети, делали то, что нам хочется. Сделаем порученную работу наполовину и играем вдоволь.

Помню, как сестра, увидев, что я мучаюсь от боли, начала раздавать поручения всем, кто был рядом. Все, в том числе и мой отец, выполняли ее приказания. В то время у нас не только не было доктора, мы вообще не знали, что означает это слово. По приказу сестры остро наточили трубчатую кость. Я видел только, как она сама держала кончик этой кости над пламенем огня. Вдруг отец вместе с несколькими родственниками и односельчанами вышел на улицу, тут же все зашли обратно. Оказывается, сестра собиралась стать «хирургом», и на улице объяснила им, кто должен меня держать за ноги, а кто за руки. От боли я разрываюсь на части. Острый конец кости она силой вонзила в опухоль на пальце, и та лопнула. Из раны стала вытекать кровь вместе с гноем. Выполз еще белый червь сантиметра полтора длиной и такой же толщины. Боль сразу же прекратилась! Онемевший палец вновь стал моим. Видите, как неграмотная моя тетя, благодаря жизненному опыту и смекалке, сумела мастерски меня «прооперировать».

Устукан с 12 бараньими головами

У кыргызов детей мужского пола уже с раннего возраста учат ездить верхом на коне. Конечно, сначала сажают на тихую и покладистую лошадь. Седло и уздечки делают нужного размера, иногда сажают и на детское седло. Стремя и уздечки тоже короткие, подбирают подходящие потник и узкое одеяльце на седло. Нагрудник и подхвостник коня разукрашены рисунками, соответствующими детской природе. Поводья и поводок лошади сделаны удобными для рук ребенка. Справить конское снаряжение специально для своих сыновей считалось долгом каждого отца. А он испытывал гордость, слыша адресованные ему комплименты по поводу красиво изготовленной конской упряжи. Посадив в первый раз ребенка на коня, начинают потихоньку водить лошадь. Таким образом, лошадь и ребенок привыкают друг к другу. А вскорости никто уже не водит коня, мальчик сам начинает понукать лошадь и самостоятельно его водит. Дети с раннего возраста быстро приучаются ездить верхом. А самые шустрые с 5 или 6 лет уже сами седлают своих жеребят и самостоятельно умеют садиться на них. Я тоже любил седлать лошадь, ездить верхом и участвовать в скачках. Это же большое удовольствие сесть на хорошо тренированного коня и объезжать на нем прекрасные места родного края, гордиться и любоваться красотой своей земли!

В то время мы жили в Корумду. У отца был достаточно тяжелый нрав. Если он в доме не найдет вещь, которая ему нужна на улице, то вся вина в этом на бедной маме. А мама слишком сердобольная по сравнению с отцом, очень скромная. У отца была привычка, не разобравшись в чем дело, ни с того ни с чего начать скандал в доме. Иногда мама получала и несправедливые наказания, побои от отца. В такие моменты мы старались не давать ее в обиду, становились вокруг нее. Но бывало иногда вместо того, чтобы помочь, мы причиняли маме вред. Радовало то, что вспыльчивый отец быстро отходил и успокаивался.

Стояла поздняя осень. Люди спускались с летних пастбищ с откормленным в предгорьях скотом. Урожай уже собрали, все были сыты. В один из таких дней до нас дошли сведения, что в соседнем селе будет проводиться большое пиршество. К нему готовились наши сельчане много дней, так как не напрасно же говорят в народе: «Интересно то, что будет пиршество, а не то, что это пиршество само будет». По-моему, не очень удачно перевели пословицу. Предлагаю вариант: «Подготовка к пиршеству интереснее, чем само пиршество». Это пиршество оставило в моих чувствах неизгладимый след. Такой пир, который мне довелось тогда увидеть, я больше нигде и никогда не видел. Этот праздник проводился у кочевого кыргызского народа, перед тем, как перейти осенью после выпаса скота на оседлый образ жизни. Он остался на всю жизнь в моей памяти. Стояли белые юрты, специально приготовленные к празднику. Таких разукрашенных юрт, которые подчеркивают красоту окрестной природы, округлые очертания холмов, я нигде больше не встречал. Всюду доносятся радостные голоса.

Живущие далеко, приготовились пораньше, и отправились в путь. С гор люди двигались лавиной, которая все время росла и ширилась. Голоса их, по мере приближения, звучали все громче.
Если хочешь понять суть кыргыза, на него нужно смотреть, когда он верхом на лошади. Пеший ход портит его красоту. Ловкая посадка кыргыза на лошади говорит о том, что он вырос, держась за конскую гриву. Люди ехали и беседовали, разделяясь на группы по возрастам. В каждой свои разговоры, свои рассказы. Пожилые – увесистые, ведут себя сдержанно, скромно. Рядом с ними кое-где идут дети, как я, ведущие коней. Джигиты двигаются отдельно. Временами слышен их веселый смех. Мой конь идет тяжелым шагом, как будто говорит, что мое время еще не наступило, оно еще впереди. Я этот чистый воздух, веселый смех молодых до сих пор не забыл, хотя с тех пор прошло 70 лет, но до сей поры эти голоса звучат в моих ушах.

Приехали в село, где проводилось пиршество. Из разных мест собирается много народу. Кто самый старейший? Первые сравнивали возраст, уточняли, кто из них на один или два года младше другого, вторые выясняли, что на прошлом празднике, они детально разбирались и определили, кто именно самый старший аксакал. Все важнейшие детали определяются на таком пиршестве. Потом старейшины села посылают к этому уважаемому человеку своего представителя. Что показывает, насколько уважительно кыргызы относятся к старшим по возрасту. Вернулись посланные, поведали о качествах старейшины, сказали много теплых, душевных слов!
Среди группы сельчан не заметно женщин, там позволено находиться только девочкам, переодетым в мужскую одежду. Женщины собираются там, где виден дым очагов. У них тоже свои правила, свои старшие. Как говорится в пословице: «Каждый со своей ровней, кизяк с мешком», то есть, каждый должен быть на своем месте. А нам, детям, мест нет. Подходишь к взрослым и видишь, что они недовольны. Мы должны быть скромными и никому не навязываться.
Прошло несколько часов с момента, когда мы приехали на праздник. Оказывается, много времени ушло на взаимные приветствия, расспросы о здоровье, о домашнем хозяйстве. К нам приблизились организаторы этого праздника. Разостлали белую скатерть. Начали чашками носить и сыпать горячие, поджаристые боорсоки. Принесли кипящий чайник с облаком пара. Проголодавшиеся гости разом приступили к чаепитию. Старейшинам подавали чай несколько раз, тем, кто чуть по моложе, один раз, а таким, как я, ничего не полагалось. Вот тогда-то выяснилась разница между домашним праздником и большим пиршеством. Отцы на этом народном торжестве чувствуют, что дети на них смотрят, но проявляют скромность и, кажется, совсем не обращают внимания на своих ребятишек. Тишком, таясь, они дают нам по одному или два боорсока и отправляют немного поиграть. Начинают убирать скатерти. Воспитание, соблюдение традиций и обрядов пришедшими гостями видно по тому, сколько боорсоков осталось на скатерти. Соблюдение чести в таких местах для каждого кыргыза является предметом гордости. Иногда люди готовы остаться голодными, лишь бы не вызвать осуждения своими манерами, сохранить честь. Когда собраны все скатерти, подростки приносят кувшины с водой. В руках у них платки. Гости помыли и вытерли руки. Затем снова расстилают скатерти. Участники праздника делятся на группы по возрасту.

Наконец наступает время, когда молодые парни, выстроившись в ряд, начинают раздавать в деревянных чашках свежее вареное мясо на каждую группу. Для гостей мясо – самая желанная и самая главная еда. А мы застываем в ожидании, кто нам даст мяса. Закончив есть, люди из нашего села, начинают искать детей и раздают им косточки с мясом.

(Продолжение следует).

Начало в №№ 17-20.

Корумду

Корумду – это географическое название места.  Хочется назвать его джайлоо, но на джайлоо оно не похоже, впрочем, и на село тоже. Здесь не зреет зерно, не растет ковыль, колышущийся на жайлоо.  Горы окружают это место с трех сторон.  На юге встают суровые хребты Ала-Тоо, зимой и летом покрытые снегом и нетающими голубыми ледниками. На севере раскинулся величественный Иссык-Куль. Как и на северной стороне горной гряды, здесь тоже зимой лежит снег, иногда он тает под лучами солнца и бывают бесснежные дни.  Взглянув на восток, видишь, как тесно сливаются горные хребты с двух сторон, образуя Жети-Огузский край.  Солнце садится на западе, где расположено Рыбачье (ныне Балыкчы).  В предгорьях, следуя вдоль узких тропинок, население пасёт скот.  Две параллельные колеи образуют дорогу для автомобилей, через горную речку проложены скользкие броды, переправы. Крупные камни, осколки скал сползают  на дно ущелий  вместе со  стекающими с гор талыми водами и селевыми потоками во время дождливого сезона.   Эти скопления огромных камней, собирающиеся в течение нескольких лет, перекрывая горные ущелья, и дали название реке — Корумду.  На берегу этой реки, текущей между каменными завалами, стояла  наша юрта, а возле нее  глинобитный дом.  Я до сих пор помню, как родители с радостью рассказывали, что именно здесь они обрезали мне пуповину при рождении.

Мы тогда были кочевым народом, посему это место не было нашим постоянным адресом проживания. Земля с прозрачными, чистейшими горными родниками и просторным, широким полем, раскинувшимся на десятки верст, остается самым любимым местом в моей жизни. Корумду уже был, когда я появился на свет.  Другого столь прекрасного места в мире нет.  Несмотря на долгую жизнь, мои заграничные странствования, Корумду все еще в моей памяти. Эх, ничто не сравнится с детством, проведенным на этой земле!  Все что я там каждый день слышал и видел, навеки запало мне в душу.  В особенности зрелище снегопада, грохочущие звуки грома в небе, град, скачущий по траве. Я специально выбегал под град, почему-то мне очень нравилось, как он непрерывно стучит по моей макушке.  Меня веселило ощущение острого ожога от холодных градин, а затем пришедшее ему на смену чувство, будто кожа моя ошпарена кипятком.

Одна картинка из быта Корумду четко запечатлелась у меня в памяти. Точно не помню, был ли это день Курбан айта или Орозо айта.  По всей вероятности, один из этих двух праздников. Мы, мужчины только, подошли к мечети вместе с отцами.  В мечети было много народа, все начали повторять слова имама. После чтения намаза мы группами возвращались домой. Старшие приглашали к себе гостей, которые шли рядом.  В праздничный день айта в каждом доме резали барана в честь духов предков.  Священный мусульманский долг – прочитать посвященную им молитву и  пригласить к себе гостей.  Бесконечной радостью считается, когда твой дом посещает самое большое количество гостей.  Разнообразные оттенки красного цвета, которые были заметны издалека, отличали одежды молодых женщин и юных девушек, живущих в нашем селе.  Когда девушки наряжаются, они становятся писаными красавицами. Нигде в дальнейшем я не видел такую восхитительную красоту.

Проходили дни, месяцы, годы. Я больше не видел таких людей, как мой отец, день за днем трудившийся, не покладая рук. Он пахал землю, сеял опиумный мак, полученный урожай отдавал торговцам, которые ездили в Китай. Он заказывал нам оттуда одежду и обувь.  Иногда по ночам мама отправляла меня отнести отцу ужин.  Ночью было страшно идти в тени высоких кустов. При свете луны отец косил рожь, и серп в его руках блестел при свете луны. Это тоже запало в мою память…

…В теплое время года мы со всем нашим скотом перебирались на летнее пастбище. Я тоже помогал пасти баранов.  В ту пору в нашем селе был один старик по имени Турумтай.  Однажды мы с этим человеком вместе пошли пасти баранов. Он целый день без передыха заставлял меня перегонять их с одной стороны холма на другую, посылал собирать для него ревень с ровных участков. Он чистил своим перочинным ножом ревень, который я приносил, и ел сам, а затем меня заставлял его есть. И вдруг ни с того, ни с сего начинал материться, что было очень обидно. Однажды я выбросил его посох на другой берег речки, а сам перегнал всех баранов к селу. Этот человек не мог ходить без посоха. Он там долго сидел, не зная, как ему добраться до своей палки. К вечеру мимо проходили колхозники, возвращавшиеся с работы.  Старик их позвал. Среди них был и мой отец. Отец помог ему, принес его посох, посадил его на коня.  Старик пришел к нам домой с криком: «Я убью твоего сына!». Хорошо помню, как сестра отца Турдукан прогнала его, громко крича, чтобы он даже близко не подходил к нам.

Сватовство

У нашего народа есть традиция, сохранившаяся с древних времен. Семья сватает сына к дочке из другой семьи. Это называется обручить детей и дать выкуп за будущую невестку. Обычай кыргызы хорошо знают, поэтому я не буду останавливаться на деталях. Расскажу лишь о моментах, касавшихся только меня лично. На третий день после моего рождения у родственницы односельчанина, моей тети, помогавшей маме в качестве акушерки, появилась на свет дочка. Посоветовавшись со старшими в семье и тетей, родственники повязали на голову вороного коня белую хлопковую нить, добавили по одной голове разного скота и отправились в дальнее село. Такой была крепкая традиция в нашем народе. И поэтому сваты с моей стороны были полностью уверены, что не услышат отрицательного ответа в семье будущей невесты. Это вполне логично, потому что родители с обеих сторон не могут пожелать плохой жизни своим детям. Жених узнает о своей невесте только когда вырастет. Ему об этом рассказывают братья или тети. Он узнает, где его невеста живет, как ее зовут. Короче говоря, «жених и невеста» с рождения сосватаны друг другу. Их будущая судьба решена уже с первых дней жизни. С точки зрения времени, о котором я рассказываю, такая традиция никого не удивляла. Кто знает, может быть, сосватанные в малолетстве дети будут счастливы? Но, может быть, что они будут несчастны вместе? В любом случае, несмотря на неизвестность, их судьбы уже связаны без веревки.

В то время домашняя живность была нашим богатством. Если хозяева кормят и ухаживают за скотом, то и скот их кормит. У каждого из нас было любимое животное, которое мы выделяли среди других и которое всегда кормили лучше, чем прочих. У меня тоже был любимый вол. От этого вола я многое вытерпел. Тогда, я помню, мне было лет шесть. Отец убирал с поля зерно.  Я же ведь «мужчина» в доме, поэтому отец брал меня с собой. Вот в такие летние дни он ставил меня держать вола, а сам заполнял волокушу урожаем. Как-то я начал играть с поводком, который был привязан к кольцу, вдетому в ноздри вола, и видимо, причинял ему жгучую боль. Вол спокойное животное, он вынужден терпеливо переносить боль. Но ведь у каждого живого существа есть предел терпения, и оно имеет право защищать себя. Не знаю, как это случилось, но внезапно я очнулся в лежачем положении в двух шагах от вола уже с разбитым носом.  Оказывается, вол хорошенько меня боднул. Отец побил его, не спросив, кто виноват. Из-за страха за свою шкуру я промолчал, хотя чувствовал свою вину в случившемся.

Наступил день, когда особенно любимого моего вола собрались отдать, как и других животных, в качестве выкупа за невесту.  Я был против этого.  Сел перед волом и начал громко плакать. Домашние меня стали успокаивать: «Сынок, не плачь, мы отдаем вола временно». Я знал, что мы и раньше его давали многим людям в долг. В надежде, что нам его вернут назад, я успокоился и дал свое согласие. По договоренности ежегодно нужно было отдавать одно животное из стада крупного рогатого скота, как выкуп за невесту. В том году, оказывается, пришла очередь вола. Я понял это, когда подрос. «Временно» отданный вол так и не вернулся в свое стойло.

(Продолжение следует).

Продолжение. Начало в №№ 17-19.

Как сестра «хирург» спасла мне жизнь

Хотя прошло много лет, но перед глазами стоит один эпизод, который помню, как сейчас. Всю ночь не могу заснуть. Весь мой организм как будто подчиняется только одному  пальцу на ноге, потому что вся моя боль сосредоточилась в нем. Сильная ноющая боль. Никто не может сказать, что это за болезнь,  нет человека, который понял бы, в чем дело. Палец мой с каждым днем опухает и увеличивается, меня мучает нестерпимая боль. Мы не один раз обошли все  наше село, но не нашли лекаря, способного избавить меня от мучений.  Некоторые люди приходили, читали надо мной молитвы с просьбой об исцелении  и уходили.   Как и мои родители, я  жду от них  помощи, надеясь, что они меня вылечат. От усталости и боли у меня закрываются глаза, и лишь тогда ненадолго я  забываюсь.

Помню, что  у нашего дома стали собираться люди. Появилась и младшая сестра отца, которая жила далеко от нас.  Дорога от ее села до нашего занимала целый день. Эта моя тетя,  услышав, что у нас что-то случилось,  все на свете бросила и прибежала к нам. Узнав о том, что я болею, она велела зарезать одного барана, и, взвалив его на коня, отправилась к нам. Если она что-то решила, то велела  делать все, что необходимо, и мужу, и односельчанам. Всеми руководила и распоряжалась эта наша родственница. С одной стороны, ее уважали за ее справедливость, но с другой стороны, побаивались ее властного характера. Она ни за что не отдала бы чужому, то, что добывали своим трудом. Когда приходила эта наша сестра, в нашем доме всегда были праздник и пиршество.  Когда она у нас, мы, дети, делаем то, что нам хочется. Сделаем порученную  работу наполовину и играем вдоволь.

Помню как сестра, увидев, что я  мучаюсь от боли, начала раздавать поручения всем, кто был рядом. Все, в том числе и мой отец, выполняли ее приказания. В то время у нас не только не было доктора, мы вообще не знали, что означает это слово.  По приказу сестры остро наточили трубчатую кость. Я видел только, как она сама держала кончик этой кости над пламенем огня. Вдруг отец вместе с несколькими родственниками и односельчанами вышел на улицу, тут же все зашли обратно. Оказывается, сестра собиралась стать «хирургом», и на улице объяснила им, кто  должен меня  держать за ноги, а кто за руки. От боли я разрываюсь на части. Острый конец кости она с силой  вонзила в опухоль на пальце, и та лопнула. Из раны стала вытекать кровь вместе с гноем. Выполз еще белый червь сантиметра полтора длиной и такой же толщины. Боль сразу же прекратилась! Онемевший палец вновь стал моим. Видите, как неграмотная моя тетя, благодаря жизненному опыту и смекалке, сумела мастерски меня «прооперировать».

Устукан с 12  бараньими головами

У кыргызов детей мужского пола уже с раннего возраста учат ездить верхом на коне. Конечно, сначала сажают на тихую и покладистую лошадь. Седло и уздечки делают нужного размера,  иногда  сажают и на детское седло. Стремя и уздечки тоже короткие, подбирают подходящие потник и узкое одеяльце на седло. Нагрудник и подхвостник коня разукрашены рисунками, соответствующими детской природе. Поводья и поводок лошади сделаны удобными для рук  ребенка. Справить конское снаряжение специально для своих сыновей  считалось долгом каждого отца. А он испытывал гордость, слыша адресованные ему комплименты по поводу красиво изготовленной  конской упряжи. Посадив в первый раз ребенка  на коня, начинают потихоньку  водить лошадь. Таким образом,  лошадь и ребенок привыкают  друг к другу. А вскорости  никто уже не водит коня, мальчик  сам начинает понукать лошадь и самостоятельно его водит. Дети с раннего возраста быстро приучаются ездить верхом. А самые шустрые  с 5 или 6 лет уже сами седлают своих жеребят и самостоятельно умеют садиться на них. Я тоже любил седлать лошадь,  ездить верхом и участвовать в скачках. Это же большое удовольствие,  сесть на хорошо тренированного коня и объезжать на нем прекрасные места родного края, гордиться и любоваться красотой своей земли!

В то время мы жили в Корумду.  У отца  был достаточно тяжелый нрав. Если он в доме не найдет вещь, которая ему нужна на улице, то вся вина в этом на бедной маме. А мама слишком сердобольная по сравнению с отцом, очень скромная.  У отца была привычка, не разобравшись в чем дело,  ни с того ни с чего начать  скандал в доме. Иногда мама получала и несправедливые наказания, побои от отца. В такие моменты  мы старались не давать ее в обиду, становились вокруг нее. Но бывало, иногда вместо того, чтобы помочь, мы причиняли маме  вред. Радовало то, что вспыльчивый отец  быстро отходил  и успокаивался.

Стояла поздняя осень. Люди спускались с летних пастбищ с откормленным в предгорьях скотом. Урожай уже собрали, все были сыты. В один из таких дней до нас дошли сведения, что в соседнем селе будет проводиться большое пиршество. К нему  готовились наши сельчане много дней, так как не напрасно  же  говорят  в народе: «Подготовка к пиршеству интереснее, чем само пиршество».  Это пиршество оставило в моих чувствах неизгладимый след. Такой пир, который мне довелось тогда увидеть, я больше нигде и никогда не видел. Этот праздник проводился у кочевого кыргызского народа перед тем, как перейти осенью после выпаса скота  на оседлый образ жизни. Он остался на всю жизнь в моей памяти. Стояли белые юрты, специально приготовленные к празднику. Таких разукрашенных юрт, которые подчеркивают красоту окрестной природы, округлые очертания  холмов, я нигде больше не встречал. Всюду доносятся радостные голоса. Живущие далеко, приготовились пораньше, и отправились в путь. С гор люди двигались лавиной, которая все время росла и ширилась. Голоса  их по мере приближения звучали все громче.

Если хочешь понять суть кыргыза, на него нужно смотреть, когда он верхом на лошади. Пеший ход портит его красоту. Ловкая посадка кыргыза на лошади говорит  о том, что он вырос, держась за конскую гриву. Люди ехали и беседовали, разделяясь на группы по возрастам. В каждой свои разговоры, свои рассказы. Пожилые – увесистые, ведут себя сдержанно,  скромно. Рядом с ними кое-где идут дети, как я, ведущие коней. Джигиты двигаются отдельно. Временами слышен их веселый смех.  Мой конь идет тяжелым шагом,  как будто говорит, что мое время еще не наступило, оно еще впереди. Я этот   чистый воздух, веселый смех молодых до сих пор не забыл, хотя с тех пор прошло 70 лет, но до сей поры эти голоса звучат в моих ушах. Приехали в село, где проводилось пиршество. Из разных мест собирается много народу. Кто самый старейший?  Первые сравнивали возраст, уточняли,  кто из них на один или два года младше другого, вторые выясняли, что на прошлом празднике, они детально разбирались и определили, кто именно самый старший аксакал. Все важнейшие  детали определяются  на таком пиршестве.  Потом старейшины села посылают к этому уважаемому человеку своего представителя. Что показывает, насколько уважительно кыргызы относятся к  старшим по возрасту.  Вернулись посланные, поведали о качествах старейшины, сказали много  теплых, душевных слов!

Среди группы сельчан не заметно женщин, там позволено находиться только девочкам,  переодетым в мужскую одежду. Женщины собираются там, где виден дым очагов. У них тоже свои правила, свои старшие. Как говорится в пословице: «Каждый со своей ровней, кизяк с мешком», то есть, каждый должен быть на своем месте. А нам, детям, мест нет. Подходишь к взрослым и видишь, что они  недовольны. Мы должны быть скромными и никому не навязываться.
Прошло несколько часов с момента, когда  мы приехали на праздник. Оказывается, много времени ушло на взаимные приветствия, расспросы о здоровье, о домашнем хозяйстве. К нам приблизились организаторы этого праздника. Разостлали белую скатерть. Начали чашками носить и сыпать горячие поджаристые боорсоки. Принесли кипящий чайник с облаком пара. Проголодавшиеся гости разом приступили к чаепитию. Старейшинам подавали чай несколько раз, тем, кто чуть помоложе, один раз, а таким, как я, ничего не полагалось.  Вот тогда-то выяснилась разница между домашним праздником и большим  пиршеством. Отцы на этом народном торжестве чувствуют, что дети на них смотрят, но проявляют скромность и, кажется,  совсем не обращают внимания на своих ребятишек. Тишком,  таясь, они дают нам по одному или два боорсока и отправляют немного поиграть. Начинают убирать скатерти. Воспитание, соблюдение традиций и обрядов пришедшими гостями видно  по тому, сколько  боорсоков осталось на скатерти. Соблюдение  чести в таких местах для каждого кыргыза является предметом гордости. Иногда люди готовы остаться голодными, лишь бы не вызвать осуждения своими манерами, сохранить честь. Когда собраны все скатерти,  подростки  приносят кувшины с водой. В руках у них платки. Гости помыли и вытерли руки.  Затем снова   расстилают скатерти. Участники праздника  делятся на группы  по возрасту.

Наконец наступает время, когда  молодые парни, выстроившись в ряд, начинают раздавать в деревянных чашках свежее вареное мясо на каждую группу. Для гостей  мясо – самая желанная  и самая главная еда.  А мы застываем в  ожидании, кто нам даст мяса. Закончив есть, люди из нашего села, начинают искать детей и раздают им  косточки с мясом.

Хотя сам ты это мясо не ешь, только глядишь и чувствуешь себя  сытым оттого, что его много. Когда дают голову барашка, то сначала всем сидящим рассказывают,  кто ты такой и какой работой понравился, хвалят тебя и в знак награды вручают голову барашка. Каким  образом передо мной собралось очень много мяса,  я не знаю. Быстро у меня собралось 12 голов барашков и одна подвздошная кость. Все это завязали в платки,  сложили в курджуны и  вознесли благодарность Богу. Помыли руки. Пока мы собирались в дорогу, наступил полдень. Подошли к лошадям, связанным поводьями друг с другом. Головы барашков и мясо, которые были в курджуне, несли отец и его друг. Они закинули курджун на спину  лошади. В общем шуме трудно разобрать прощальные слова, которыми благодарили провожающих. Сколько рек перешли, сколько холмов переехали, возвращаясь домой! В тот день еще долго  у людей разговоры были только
о празднике.

(Продолжение следует).

Продолжение. Начало в №№ 17, 18.

Что рассказывал мой отец

Калдык осталась в Китае. Ох, горькая наша жизнь, чего мы только не натерпелись! Простились. Впереди долгая дорога. Мы не верили, что снова когда-нибудь увидим Калдык. Глаза, полные слез, души, полные горя… У меня не было иной цели, кроме как выполнить волю родителей —  довести их живыми до родных краев и похоронить на своей земле. Я был готов ко всем трудностям, которые нас ожидали. С большим трудом, кое-как мы дошли до перевала Муз-Арт. Когда мы достигли верхней границы, отец не выдержал, покинул этот мир. Видимо, пожилой организм не смог вытерпеть физические мучения. За этим перевалом начиналась кыргызская земля. Отец умер, но я не мог оставить его тело в горах. Я должен был выполнить его последнюю просьбу. Обязан был вывезти его тело и предать земле на родине. Я шел, не останавливаясь, долгое время. Высокий перевал, снежная буря, пронизывающий до костей ветер. Я не мог даже поднять голову, открыть глаза. От усталости у меня не было сил двигаться, а дорога назад предстояла дальняя. Положение было крайне тяжелое, и все же я, напрягая последние силы, старался преодолеть перевал.

В Китае я смастерил сани из жердей. Устроил на них тело моего отца, и посадил старенькую мою маму в эти самодельные сани. Кобыла, которая нас везла, тоже была истощена. У нее не было сил под снегом искать траву. Сам, еле стоя на ногах, выкапывал ковыль и давал кобыле.

С горем и мучениями преодолел перевал Муз-Арт. И уже на кыргызской земле похоронил отца. Медленно бредущих беженцев было очень много. В такой ситуации у людей нет сил помочь друг другу. Многие выглядели еще хуже, чем я. Смерть отца, больная и старенькая мать, муки тяжкого пути… Молил Бога, чтобы он не дал умереть от голода нашей кобыле. Мама тоже с каждым днем теряла силы, их подтачивали болезни и голод. Мама покинула этот мир, когда оставалось совсем немного до наших родных краев. Вторая разлука – разлука навсегда с самыми родными людьми принесла мне новые страдания. Родители мои умерли, не увидев любимого Иссык-Куля. Так распорядилась жестокая судьба. Я понимал, что если Богом мне предназначена такая жизнь, значит надо все выдержать! Пришел к тем местам, где резали мою пуповину, когда я родился, где бегал мальчишкой, сушил рубашку на солнце. Вернулся к благоухающему и чистому воздуху Иссык-Куля и присоединился к своему народу.

С сестренкой Калдык нас разлучила, оторвала друг от друга горькая судьба. От сестренки Турдукан не было известий. Где старший мой брат Кызалак, я тоже не знал. Почему Создатель нас раскидал по всей земле? Слышал, что сестренка Турдукан с людьми из какого-то села скрывалась в горах, но не знал, правда ли это. Жива ли или русские стерли всех в порошок? Лишь бы на ее долю не выпали те мучения, которые перенесли мы. Одного лишь просил у Всевышнего, чтобы мои сестры и братья были живы и здоровы. Как говорится в пословице: «Долго живущий будет пить из золотой чаши». Если мои родные остались в живых, есть надежда, что они увидят хоть кусочек счастливой жизни. Мои мысли разбредались в разные стороны, меня мучили опасения, что мои родные пропали без вести. Что поделаешь, ко всему надо было привыкать. Людскому племени приходится много тягот выносить в этой жизни.  Хотя довелось мне пережить и голод, и холод, и одиночество, я все-таки пришел к своим родным местам, к величаво лежащему среди высоких гор моему любимому Иссык-Кулю. Хорошо ли, плохо ли, меня воодушевляло то, что я, на родной земле, что у меня где-то есть родственники. Те, что остались живыми после всех утрат, как и я. И те, которые перенесли много страданий, пережили мучительные дни, стремясь к родимым краям, и все-таки достигли цели.

Когда мы вернулись из Китая, земляки, которые оставались на месте, рассказали нам, что русский царь свергнут с престола. В русском государстве революция! Установлена власть бедняков. Закончилась власть богатых. Во главе революции стоял человек по имени Ленин, который поднял восстание против царского режима ради счастливой жизни бедняков. Говорили, что новая власть раздает всем беднякам землю, скот. Вместо жестокого, несправедливого царского режима будет построено справедливое и равноправное общество, говорили люди. Я сказал себе, что не поверю всем этим разговорам и слухам, пока не увижу это своими глазами. Может быть, мне трудно было в это поверить, потому что очень много выстрадал, познал тяжкий труд и нищету, в которых прошла моя молодость.

Мои сверстники стали получать от новых властей земельные наделы. Видя, как они ведут свой скот, волнуясь, думал я о том, достанется ли моей бедной головушке какая-то доля. Люди приходили и говорили мне, что братишка мой Муканбет теперь в партийной организации, и что теперь он человек власти. Я этому не верил. Очень обрадовался, когда узнал, что новая власть раздает землю. Знал, пословица не зря говорит: «Будешь трудиться на земле, она тебя не обманет». Услышав радостные вести, я спустился из Корумду в предгорье, прошел пешком около 30 километров. Вышел рано утром и уже в сумерках дошел до села Калсопко (сейчас Боконбаево, – А.А.). Там переночевал у знакомых и на следующий день пришел туда, где раздавали скот, землю. Оказалось, то, что я слышал, было правдой. Я поверил лишь тогда, когда увидел своими глазами, как люди вели с собой по 10 баранов и коз, по одной корове, по одной лошади.

Приближалась очередь нашего рода Борукчу. Мы стояли в очереди после родов Жакшылык, Торгой, Кутчу. Всех оформлял бедняк, который был волостным главой. Подошел к нему, он спросил имя мое и моего отца. Я сказал ему, кто я такой. И когда нашли в списке мое имя, я очень удивился. Подумал, что, видимо, тоже попал в список людей, которые смогут жить самостоятельно. На мою долю было записано 8 гектаров земли, 10 баранов, одна лошадь, одна корова. Пастухи отсчитали 10 баранов и вывели наружу. Досталась мне рыжая корова. Сильно я обрадовался, когда получил жеребенка черной масти.  Как говорится в народе, недалеки те горы, которые нам видны. Я верил в то, что пройдут дни, и мой жеребенок быстро станет крепким конем. Представлял себе, как на нем лечу. Мне объяснили, где и как я могу выбрать себе землю. А раз уж у меня теперь было свое хозяйство,  я задумался о том, что надо создать семью.

Мы сыновья имеем четверых родовых предков. Из рода Борукчу поколение Айтбай, потом Алтыбай, третье поколение Мырзабеки, а четвертое это мы, род Асана. Наш род не превышает и 13 семей. Потому что Асан был самым младшим, озорным, упрямым, никого не слушался и еще он был скандальным человеком. За это, якобы, он был проклят матерью, чтобы его потомство не превышало 13 родов. Кто знает, может на самом деле эти проклятия сбылись или веление было Бога такое. Один из сыновей Айтбая развелся с женой из-за того, что она не рожала.  Я послал сватов к ее родне. Кантике, она не отказала мне. Таким образом, моя мечта создать семью сбылась, и в конце 1918-года я стал жить вместе с ней под одной крышей на всю жизнь. Несмотря на то, что у меня непокладистый характер, супруга моя во всех трудностях и радостях была мне опорой. Постепенно стали жить лучше. Через год и 8 месяцев после женитьбы родился ты. Своим рождением ты радовал нас и еще больше нас сблизил, сделал крепче и горячее наши отношения. Имя твое мы меняли несколько раз. Близкие родственники предлагали каждый свой вариант, кому какое имя нравилось.  Когда сказали, что родился сын, мы созвали на азан. Первое имя, которое пришло мне на ум —  Абдымурза. Почему я назвал тогда это имя, до сих пор не знаю. Сестра моя Турдукан решила, что тебя надо назвать Мудун. Может быть, это имя она предложила из-за того, что я перенес в жизни много испытаний. Позже твои тети так тебя и звали. По случаю рождения ребенка я зарезал барана, собрал всех родственников и угостил их. Так я стал главой семьи — мужем и отцом.

В это время я себя считал самым счастливым человеком. Месяца через два после твоего рождения я созвал всех людей села и устроил пиршество в честь радостного события. Вот тогда-то мулла Акун и дал тебе имя Кудайберген. Ты принес счастье в наш дом. Следом за тобой стали рождаться твои сестренки. Мои десять баранов расплодились, их уже было шестнадцать голов. Теперь жизнь моя стала, как говорят, полной чашей – в хозяйстве много своего зерна, скота. Мой жеребенок стал большой лошадью, корова наша давала достаточно молока.  Разве это не счастье для человека, который начинает строить новую семейную жизнь? Не сравнить с тем, что было, наверное, в 1910 году в Тоне. Когда я работал на богатого и пас его скот, волк съел одного барана, за это хозяин приказал своим работникам связать мне руки. Привели меня к быстро текущей реке, по приказу хозяина держали меня на середине потока и избивали. Позже всех богачей раскулачили. Одних отправляли в далекую ссылку в Сибирь, других на Украину. Когда делили скот богатых, организовали комитет бедняков под названием «Жалчы». Мне посоветовали: «Кожомберди, ведь ты много пострадал от этого человека, он тебя избивал. А теперь у нас построена страна Советов. Ты скажи им, они тебе помогут отомстить за тебя». Но Кожомберди не ходил и не жаловался, сказал: «Их накажет Господь Бог, я никогда не мщу».

(Продолжение следует).